Issue 12 – July 2026Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to TextISSN: 2336-9884 doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The AuthorЖАНР РУССКОЙ ДЕТСКОЙ ФАНТАСТИКИ И ФЭНТЕЗИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХХ В.: КЛАССИЧЕСКИЕ, МИФОЛОГИЧЕСКИЕ И ДРУГИЕ АЛЛЮЗИИ (НА ПРИМЕРЕ ПОВЕСТИ ЮРИЯ ТОМИНА «ШЕЛ ПО ГОРОДУ ВОЛШЕБНИК…»)The genre of Russian speculative fiction and fantasy for children of the second half of the 20th century: classical, mythological and other allusions (based on the exam­ple of Yuri Tomin's Story „A Wizard Walked About The Town...”)Olga Smolnytska21, external scientific collaborator, Faculty of Arts, SLAS – Section of Slavic and SouthAsian Languages and Civilizations, University of Lausanne, SwitzerlandРезюме: В статье впервые в компаративном аспекте анализируется мифологическая и фольклорная составляющая известной детской повести Юрия Томина “Шел по городу волшебник...”. Исследуется феномен русской советской фантастики и фэнтези, зачастую их сказочная направленность. Приводится компаративный анализ с другими произведениями русской и зарубежной классики, в том числе “Уральскими сказами” Павла Бажова, романом Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита” (ввиду бессознательного сходства общих мотивов, несмотря на позднюю по сравнению с повестью публикацию), а также русским и другим фольклором. Статья обращается к мифам, былинам, сказкам и иным жанрам, гипотетически доступным автору на момент написания повести. Анализируются элементы сказки, былички, городской легенды, страшилки. Акцентируются современный автору реальный и реалистичный пласт и потусторонний мир. Исследуются мотивы, символы, архетипы, в том числе импликатуры. Рассмотрены архетипические символы границы, перехода, воды, острова, моста, лодки, собаки, еды, клада и др. Также дискурс посвящен образу Вчерашнего дня как созданного земного “рая”, но утопии, оказывающейся антиутопией. Обнаружен зашифрованный мотив инициации. Обращается внимание на память/забвение, Танатос и другие проблемы.Ключевые слова: текст, повесть, роман, фантастика, сказка, фольклор, мифология, инициацияВ современной гуманитарной сфере (литературоведении, истории, философии и т.д.) все чаще наблюдается интерес к теме памяти, которая связывается и с темой романа Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”, а также фантастики и фэнтези – от классических до новейших произведений. В частности, это замечается в научной деятельности Лозаннского университета, в том числе конференциях, других мероприятиях и публикациях. Соответственно, стоит рассмотреть феномен фантастики – от известных до менее известных текстов. Это касается советской фантастики, ее эволюции на протяжении ХХ в. и гипотетической связи с другими произведениями.Современные исследователи (например, А. Первушин) рассматривают советскую фантастику достаточно широко, идентифицируя с ней и фэнтези также детскую – на первый взгляд чисто сказочную – литературу, как повесть Л. Лагина “Старик Хоттабыч” (Первушин 2019, 19, 125), сказку 21 ORCID: 0000-0001-9864-1727; e-mail: Olga.Smolnytska@unil.ch. 82

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 83doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The AuthorВ. Катаева “Цветик-семицветик” и др. (Первушин 2019, 125), также и булгаковский роман «Мастер и Маргарита» относит к жанру фэнтези (Первушин 2019, 126–127), хотя это дискуссионный вопрос. Но тем необычнее и свежее сам ракурс данной литературной проблемы.В связи с этим можно сравнить произведения ХХ в., в которых присутствуют элементы утопии, перетекающие в антиутопию. Это фантастическая повесть Юрия Томина (настоящая фамилия Кокош (Русские детские писатели 1997, 444), 1929–1997 (Hellman 2013, 527)) “Шел по городу волшебник” (1963 – первая публикация (Hellman 2013, 527), а написана сказка, очевидно, до 60-х гг. ХХ ст. или в самом их начале, но, безусловно, позже “Мастера и Маргариты”). Есть вариант написания заголовка с многоточием: “Шел по городу волшебник...” (Русские детские писатели 1997, 444). Подзаголовок – “Повесть, в которой случаются чудеса” (Томин 1981, 3). (Обратим внимание на то, что автор не назвал свое произведение ни сказочной, ни фантастической повестью). Английский перевод заглавия – “A Wizard Walked About The Town” (Hellman 2013, 527).Цель – выявить классическую, мифологическую, фольклорную и другие составляющие во внешне простом тексте повести, на самом деле насыщенном импликатурами и другими отсылками.Задачи: 1) рассмотреть особенности повести, в том числе ее заголовка, фабулу, символ волшебных спичек; 2) осуществить компаративный анализ с другими гипотетически известными автору произведениями с целью выявления общей основы, базы; 3) проанализировать описанную проблему потребления, культ еды, отголоски дефицита и другие реалии в тексте; 4) исследовать постоянный эпитет “холодных голубых глаз” у антагониста-волшебника; 5) изучить возможную связь образа отрицательного героя с загробным миром и нечистой силой; 6) проанализировать образ Вчерашнего дня как (анти)утопию и связанные с ним символы, мотивы, архетипы и др. Материалом анализа также является фольклор (в основном русский).Методы: компаративный, текстологический, архетипный и др.1. История и особенности повести: спички как символ, классические аллюзииНазвание текста Ю. Томина уже неоднозначное, поскольку, по сюжету, волшебником читатель сначала считает главного героя, мальчика Толика Рыжкова, совершающего чудеса. Но ближе к концу первой части выясняется, что истинный волшебник – безымянный мальчик с холодными голубыми глазами (оба образа будут рассмотрены ниже).Этот текст существовал в разных редакциях и не раз публиковался (Томин, Юрий Геннадьевич, Википедия). Он явно выделяется среди другого наследия автора; писатель был известен и реалистическими, и сатирически-фантастическими (но не совсем сказочными) произведениями. Упомянутая повесть написана на неожиданную для Ю. Томина тематику, в необычной манере, а вопрос возникновения именно такого произведения, равно как и об источниках, остается открытым. Но можно высказать гипотезы – в том числе о фантастической и даже фэнтезийной подоплеке этого произведения.

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 84doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The AuthorНа момент написания повести “Шел по городу волшебник” Ю. Томин не мог знать булгаковский роман “Мастер и Маргарита” (поскольку тот был впервые опубликован в 1966–1967 гг., пусть и сокращенно), но совпадение определенных линий и мотивов заставляют подробнее рассмотреть текст детской книжки и отнестись к ней как к произведению для взрослых. Фабула: обычный школьник одиннадцати лет Толик Рыжков случайно находит коробок волшебных спичек, с помощью которых исполняются все желания нашедшего (достаточно сломать спичку и высказать желание вслух). Но появляется волшебник – мальчик, которому принадлежали эти спички, и забирает Толика с его лучшим другом Мишкой Павловым (и собакой того Майдой) в свой мир – вчерашний день. С помощью взаимовыручки и победы над собой друзья объединяются, обезвреживают злого волшебника и спасаются в свой мир.Спичку можно считать более современным аналогом волшебной палочки, которую случайно получает трикстер и не умеет адекватно пользоваться этим предметом. Но символика сложнее. Интересно, что этими спичками нельзя зажигать, т.е. они не выполняют свою прямую функцию: “Спичка была какая-то странная – без головки” (Томин 1981, 14). Итак, они предназначены только для чудес.Безусловно, анализируемая дальше сказка интертекстуальна и имеет разные источники. Например, исследователи выводят одним из таких источников известную сказку А. Погорельского “Черная курица, или Подземные жители” (Hellman 2013, 527), выводя общим мотив исполнения желаний мальчика, в том числе ранее заурядный герой становится отличником и знает все написанное в учебниках, не читая их (Hellman 2013, 527). Но почему-то акцент в литературоведении делается только на этом моменте, а сложная, насыщенная канва произведения о волшебных спичках не рассматривается.Переломным в повести Ю. Томина получается момент, где показывается изменившееся отношение героя к своим достижениям с помощью волшебства:“Сам того не замечая, все подвиги, которые он совершил с помощью коробка, Толик приписывал одному себе. Он, конечно, помнил о коробке, но ведь он и на самом деле стал самым сильным и самым ловким. А из-за чего это произошло – это уже неважно” (Томин 1981, 69). (Точно так же Алеша в сказке “Черная курица”, получив волшебное семечко, становится неблагодарным, зазнается и вообще меняется в худшую сторону). Оба становятся в определенной степени “сверхлюдьми”, но пародией на гениев (так как ничего не делают сами). Объединяет обоих героев (Алешу и Толика) и то, что они побывали в потустороннем мире, откуда возвращаются, причем в финальной реальности им ничто не напоминает о сказочном прошлом. Но корни анализируемого детского произведения ХХ в., конечно, не исчерпываются одной книгой. 2. Культ едыВ “Мастере и Маргарите” этому посвящены целые страницы и яркие эпизоды. У Ю. Томина сходным образом изображена обильная и разнообразная пища в “раю” Вчерашнего дня (стране

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 85doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The Authorволшебника), есть намеки на дефицит в современном детям реальном мире (нехватка еды, игрушек, спортивного инвентаря... – и об этих радостях мечтают герои – дети из благополучных и даже интеллигентных семей). Например, Толик с помощью волшебных спичек превращает свою маму в слишком идеальную, до приторности: она выполняет все желания сына и заранее одобряет все его поступки. Это проявляется в описании обеда: “Между тем ловкие мамины руки делали все что нужно, и вскоре перед Толиком появился подогретый суп, второе и даже банка консервированных ананасов, которые берегли к празднику” (Томин 1981, 20).Ананасы – явно дефицит в описанное время в описанном месте. Дальше папа (для которого сын не ломал спичек, а, значит, отец остался прежним) сохраняет трезвый взгляд на реальность и упрекает героя. Это видно в диалоге: “– Открой баночку ананасов! – попросил Толик. / – Я тебе дам ананасов! – пригрозил папа. – Я уж тут видел одну пустую банку. Твоя работа? / – Мама сама дала. / – Напрасно дала, – сказал папа. – Договорились же – к празднику” (Томин 1981, 30). Но наиболее полно символ еды – и описанное нежелание Толика ее пробовать, – выражен в загробном мире. Наличие множества сладостей (которые предлагаются волшебником Толику во вчерашнем дне) – отголосок не только недавнего прошлого автора и его героев (голод, дефицит и прочее), не говоря уже о мечте детей. Это напоминает и аллюзию на знаменитую сказку братьев Гримм “Гензель и Гретель”, где брошенным героям в лесу сначала видится пряничный домик с леденцовыми окнами (и дети поедают эти лакомства), но потом в этом доме появляется злая ведьма-людоедка (Die Mär­chen der Brüder Grimm 1974, 70–71). Вообще и упомянутые народные сказки, и повесть Ю. Томина обыгрывают договор с нечистой силой и расплату, причем дети сначала чуть было не страдают из-за собственной доверчивости, но потом именно из-за приложенных усилий и самостоятельного мышления спасаются от смерти. В романе “Мастер и Маргарита” не раз показан дефицит – то откровенно, то намеками, понятными тогдашним реципиентам. Достаточно вспомнить сцену в варьете – сеанс Воланда: искушение публики деньгами (не говоря о духах и чулках) – показ реакции толпы. В детской повести показано вначале восхищение Толика благами (но в его мире), зато во вчерашнем дне мальчик очень быстро от восторга и удивления переходит к недоверию, страху, отвержению и т.д. В булгаковском романе Маргарита окружена устроенным бытом, не нуждается материально – но, как сказано автором, несчастлива (Булгаков 2016, 251) и легко избавляется от этих “благ” (которые для нее на самом деле не блага). И героиня романа, и герои детской повести быстро устают от потребления без создания чего-либо. 3. Быличка, городская легенда, волшебная сказка: истоки роковых встреч с волшебником Толик неумело пользуется волшебными спичками, будучи неопытным ребенком, с еще детскими желаниями (чем причиняет окружающим вред). Но дальше приходится расплачиваться за

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 86doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The Authorневольный союз с нечистой силой: неожиданно герой встречает злого волшебника – безымянного мальчика “с очень голубыми и очень холодными глазами” (Томин 1981, 83), “странного мальчика с очень странными голубыми глазами” (Томин 1981, 83) (в начале повести: “глаза мальчика засветились голубым светом” (Томин 1981, 9), “глаза его снова засветились странным голубым светом” (Томин 1981, 10), “будто две звезды, мерцали два холодных голубых огонька” (Томин 1981, 10), и т.д.; к описанию глаз мы еще вернемся). Именно у этого персонажа (встреченного в первый раз: в парке тот является уже во второй раз) герой похитил коробок исполнения желаний (попав в начале книги в странный двор-колодец, из которого нет выхода:“и двор без ворот, и комната без окон” (Томин 1981, 9) – ассоциация, в частности, с гробом, а также избушкой Бабы-Яги (Пропп 1986, 70); присутствующий в этом дворе мальчик-волшебник сам не знает, где ворота, потому что они ему не нужны (Томин 1981 9) – и также Толик неожиданно оказывается в другом пространстве, т.е. своем мире, где не прошло и секунды (Томин 1981, 10) – законы магического времени). Мальчик не имеет имени (и не называет его), т.е. он архетипичен, а также напоминает этим сказочных волшебников. То, что это злой волшебник, чувствуется еще в начале и проявляется дальше. Можно охарактеризовать место обитания голубоглазого мальчика (встреченного Толиком в начале повести) в ключе нижней мифологии. Например, это напоминает и “нехорошую квартиру” в “Мастере и Маргарите”, и заброшенные дома с аналогичной славой в фольклоре: “Черти любят появляться, собираться на перекрестках и в пустых нежилых строениях, на чердаках” (Власова 2001, 536). Биография антагониста (в прошлом – обычного школьника) на первый взгляд странная: “Недаром я полтора года без перерыва считал эти коробки. Иначе я давно бы уже учился в шестом классе” (Томин 1981, 83). “Давно уже” – сколько? Антигерой – только лентяй и второгодник? Это объяснение слишком просто. Но если принять гипотезу о загробном мире, то становится понятно, что (согласно фольклору и мифам) умершие не ориентируются в точном земном времени. “Без перерыва” – т.е. без сна и еды? Ясно, что живой человек не может столько выдержать (а чувствуется, что герой не преувеличивает) Возможно, в данной повести зашифрован намек на блокаду Ленинграда (в истории: постоянный голод и голодные смерти, не говоря уже о нехватке элементарных продуктов; невозможность вырваться из этого кольца, и т.д. – трагедии, отраженные в воспоминаниях, дневниках и других документах, изучаемых сегодня): в потустороннем (за сказочным морем) волшебном краю

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 87doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The Author(вчерашнем дне), созданном мальчиком, – изобилие не только дворцов, аттракционов, магазинов и т.д., но и разной еды, в том числе сладостей. Чаще всего хозяин этого мира проводит досуг тем, что наедается до отвала и выбирает новые блюда (Томин 1981, 97), “Были пятнадцать комнат с различными играми, комната с каруселью и даже специальная комната с соевыми батончиками, которые очень нравились мальчику” (Томин 1981, 97). Итак, это иной мир. Фольклористы пишут о богатом царстве водяного, лешего и других: “Часто иномир отмечен избыточностью” (Никитченков 2011, 96). В повести это изобилие, равно как и привычка мальчика во вчерашнем дне все время есть (возможно, аналог с людоедством и/или ягой-пожирательницей), описывается даже не как осуждение, а с подтекстом, и, если знать его, становится страшной изображенная правда. Вчерашний день и его реалии скопирован с Ленинграда, знакомого Толику (и волшебнику). Возможно, этот “рай” означает изнанку родного детям города. Также избыток означает излишество (обратная сторона дефицита, реакция на него). Увиденное проснувшимся мальчиком – узнаваемо и в то же время нелогично: “Вокруг площади стояли здания, которые тоже показались Толику знакомыми. Они были двух– и трехэтажными, с колоннами, башенками, громадными зеркальными окнами – здания старинной постройки, похожие одновременно и на дворцы и на магазины. / «Универмаг Гостиный Двор», – прочитал Толик надпись на одном из длиннющих зданий. На другом было написано: «Детский мир», на третьем – «Лакомка». Это была площадь магазинов. Толик не узнал эти магазины потому, что они стояли все подряд, вместе, хотя должны были находиться на разных улицах города” (Томин 1981, 88). Собранные в одном месте магазины и дворцы намекают на помпезность, а как символы означают не только богатство и роскошь, но и – в данном случае – напоминают зиккураты и вообще погребальные сооружения древности. (Соблазнение дворцами – пусть и безуспешное – волшебником современного автору мальчика похоже и на эпизод из лагинского “Старика Хоттабыча”, но, конечно, заглавный герой-джинн имеет совершенно другую цель, продиктованную благодарностью Вольке Костылькову как спасителю). 4. Мотив расплаты, вариации клада и инициация: изменение личности, память/забвение Мотив расплаты за материальное богатство – типичный для фольклора при описании нечистой силы. В “Мастере и Маргарите” заглавный герой неожиданно выигрывает по облигации сто тысяч рублей. Это предметное, материальное, но чудо. В полной чудес повести Ю. Томина волшебник случайно находит коробок – а Толик случайно берет один из миллиона волшебных коробков (не желая красть, а от испуга забыв положить на место). Т.е. действует несколько как трикстер (в том числе потом неумело пользуясь находкой). В обоих произведениях показано много случайностей, которые на самом деле закономерны и подстроены потусторонним миром.

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 88doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The AuthorВолшебник требует от Толика стать его другом (описанные условия фактически являются рабством то же самое можно сказать о булгаковской Маргарите) и навсегда поселиться во вчерашнем дне. В описаниях вчерашнего дня и поведении волшебника скрыты намеки на тоталитаризм: отрицательный герой угрозами и магией требует полнейшего подчинения ему, а дети находятся фактически под арестом. Также, с фольклорной (и религиозной) точки зрения, антигерой фактически требует продать ему душу. Это стоит рассмотреть подробнее. Прошлое антигероя вроде бы завуалировано. Но если принять то, что вчерашний день означает загробный мир, языческий рай (напоминающий ад), то мальчик с голубыми глазами, получается, давно умер (может быть, от голода?). Название “вчерашний день” очень прозрачно. Но вернемся к образу волшебника. При первом знакомстве в первой же главе (встреча в таинственном дворе) автоматизм и повторяемость движений, внешнее отсутствие эмоций, странный свет неестественно ярких глаз недаром вызывают у Толика ассоциации с роботом, что этот мальчик – “электрический” (Томин 1981, 8), и даже деталь “Толик вытянул руку и провел ладонью по спине мальчика, стараясь найти кнопку, которой он выключается. Спина оказалась теплой и совсем не железной” (Томин 1981, 9)не успокаивает ни героя, ни читателя. Ключевое ощущение Толика во дворе-колодце – то, что мальчику страшно. Ближе к концу первой части, в парке, волшебник объясняет Толику про свое царство так: “Вчерашний день – это и есть вчерашний день. Ведь то, что было вчера, уже прошло. И никто никогда не увидит того, что было вчера. Потому что все это уже было, а на следующий день будет все новое. И если я уйду во вчерашний день, то меня тоже не будет видно. Люди будут ходить совсем рядом и ничего не будут замечать. Но все-таки я не понимаю, как ты попал во вчерашний день” (Томин 1981, 85). (Вспоминается и фразеологизм “прошлогодний снег” – то, что уже никого не интересует, не актуально и давно прошло). Примечательна еще деталь – диалог о родителях. Волшебник говорит о том, что их у него нет: “Я потратил целых десять спичек, чтобы забыть всех. Я – волшебник. А они мне только мешали. Мне не нужны ни друзья, ни родственники” (Томин 1981, 84). То, что антигерой не помнит своих родных (и даже не хочет знать, живы ли они: “Меня это не интересует” (Томин 1981, 84),не является странным. По одним мифам и верованиям, умершие тоскуют по живым (в том числе родным) и хотят забрать их к себе, являясь для этого и во сне, и наяву. (На эту тему есть множество фольклорных рассказов – например, распространенный сюжет быличек о явлениях во сне умерших родственников, ведущих ребенка или другого героя за собой, после чего тот вскоре умирает, либо оказывается на кладбище или даже в прямом смысле в могиле). Вспоминаются и “Рассказы о мертвецах”, собранные и записанные А. Афанасьевым в его знаменитых “Народных русских

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 89doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The Authorсказках” (том 3) – история №358, об умершем друге, которого живой по уговору зовет на свою свадьбу; после выпивки с покойником живой обнаруживает, что отсутствовал триста лет (Народные русские сказки Афанасьева 1957, 120–121). В другой быличке (поскольку данный тип повествования трудно назвать сказкой), №353, герой, выпив в избе с умершим другом (о смерти которого забыл), отказывается ночевать у того, соглашается поехать домой на его лошади и едет, но после крика петуха обнаруживает себя на кладбище: “Страшно: кругом могилы, а под ездоком надгробный камень!” (Народные русские сказки Афанасьева 1957, 114). Т.е. вместо избы живой на самом деле был в могиле (подобно двору-колодцу волшебника). В других быличках, если спутник оказывается лешим, человек обнаруживает себя в лесу. По другим источникам, мертвые забывают живых, не видят их и не различают. Не зря волшебник на вопрос Толика “А мои папа и мама?” (Томин 1981, 84) отвечает: “Ты забудешь их” (Томин 1981, 84). К тому же, по фольклору, если человек собирается стать колдуном или чернокнижником, он должен “отречься от родителей” (Левкиевская 2000, 384), от своего рода до седьмого колена, а также отречься от Бога, церкви, родной земли, обязан совершать кощунства – наступить на свой нательный крест, икону, и т.д. (Левкиевская 2000, 384). (Т.е. это – выродившаяся инициация, ведь цель – появление нового человека с новыми способностями). Для сравнения: в булгаковском “Копыте инженера” как прототексте “Мастера и Маргариты” сатанинский персонаж после рассказа о библейских временах требует от Михаила Берлиоза и Ивана Бездомного совершить кощунство – наступить на изображение Иисуса Христа, начертанное на песке (Булгаков 2006, 57), т.е. испытывает их безверие до конца; после долгих отказов в ответ на оскорбления от “инженера” именно Иван в гневе топчет портрет (Булгаков 2006, 58) – но в окончательной версии романа этого нет.Также по некоторым верованиям на том свете и живой, и умерший забывают себя, даже свои именаС посвящением связана, например, появившаяся у героя фантастическая сила, когда он побеждает льва, легко поднимает тяжести, и т.п. (в сказках и быличках персонаж лезет в ухо коровы или другого тотемного животного, либо в пасть огромной собаки, либо иного тотема, откуда вылезает прекрасным, сильным и т.д.). С инициацией связан и обет молчания. Так, в анализируемой сказке об изменениях в жизни героя его родители узнают – и то случайно – от других людей, но не от сына (хотя логично было бы, если бы мальчик похвастался достижениями в семье). Мало того: герой не хочет, чтобы лучший друг (да и вообще кто-либо) рассказывал его родителям об успехах (Томин 1981, 71), и сознательно умалчивает. Примечательна цитата: “Мишка не мог не думать над тем, почему Толик не рассказывает ни своим маме и папе, ни вообще близким о своих подвигах. Мишка не мог этого понять. Впрочем, объяснить этого не мог никто, кроме самого Толика. А он молчал” (Томин 1981, 71). Понятно, что герой не хочет открывать свою силу, но дело и в отголоске табу. К тому же, если принять вариацию сюжета о внезапном обогащении с помощью клада и/или нечистой силы, то становится понятным фольклорный подтекст (можно вспомнить истории о том, что, раскрыв другим секрет, герой или героиня вместо денег обнаруживает черепки, сухие листья и т.п. – то же самое

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 90doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The Authorможно сказать о метафорическом обогащении, т.е. иных успехах Толика). Итак, персонаж сам не рассказывает об источнике своих внезапно пробудившихся способностей. Далее отец Толика узнает все новости об успехах своего сына не от него самого, а от директора школы – о чем и рассказывает сыну, делясь своими подозрениями о том, что такое молчание со стороны родного человека странно (Томин 1981, 76).Но вернемся к теме памяти. В. Пропп приводил факты из инициаций на тему того, что жестокие обряды отрицательно действовали на детскую психику. В частности: “Они вызывали временное сумасшествие (чему способствовало принятие различных ядовитых напитков), так что посвящаемый забывал все на свете. У него отшибало память настолько, что после своего возвращения он забывал свое имя, не узнавал родителей и т. д. и, может быть, вполне верил, когда ему говорили, что он умер и вернулся новым, другим человеком” (Пропп 1986, 89). Какой еще пласт истории есть в повести Ю. Томина? Это нежелание сказочного мальчика помнить своих близких22 (якобы от жадности – но такое объяснение является сознательным затемнением для читателей, а в повести много подтекстов). Такой выбор, сделанный волшебником, еще может напоминать состояние умирающего от голода, в последний момент жизни думающего только о еде и не делящемся с другими – и потом изголодавшийся антигерой алчно поглощает, потребляет блага. Иными словами, жадность (которую подчеркивает автор) здесь присутствует, но она еще трагичнее, чем описанная в сказке. Можно вспомнить фольклорные истории, в том числе русские, о скупых, зарывающих клад или старающихся забрать деньги с собой на тот свет, но победа остается за живыми (Народная русская проза 1992, 315–316). Это, например, записанная А. Афанасьевым сказка “Смерть скупого”: “Жил-был скупой скряга, старик; имел двух сыновей и множество денег; послышал смерть, запёрся один в избе и сел на сундук, начал глотать золотые деньги и есть ассигнации и так покончил свою жизнь. Пришли сыновья, положили мёртвого под святые иконы и позвали дьячка читать Псалтырь [название приводится в современной орфографии. – О. С.]. Вдруг в самую полночь является в образе человека нечистый, поднял мёртвого старика на плечо и сказал: “Держи, дьячок, полу!” И начал труси́ть [трясти. – О. С.] старика: “Деньги твои, а мешок мой!” Понёс его и невидим стал” (Народные русские сказки Афанасьева 1957, 140).Также известны сказки и былички на тему жадных владельцев, зарывающих клад и заклинающих его (“Чьи ручки загребают, те и выгребают” (Народная русская проза 1992, 315), “Чьи руки зароют те руки и отроют” (Народная русская проза 1992, 316)) – но подсмотревшие и подслушавшие получают клад, отрыв его руками мертвеца-хозяина и повторяя его заклятье – например: 22 Как объясняет в эпилоге автор: “чтобы ни с кем не делиться своим богатством” (Томин 1981, 128), – но такое объяснение, конечно, слишком просто. – О. С.

Logos et Littera – Journal of Interdisciplinary Approaches to Text ISSN: 2336-9884 Issue 12 – July 2026 91doi: 10.31902/LL.12.2026.8 © The Author“Чьими руками зароется, теми и отроется!” (Народная русская проза 1992, 316).В некоторой степени так же поступает Толик – как трикстер, невольно украв коробок и фактически используя вещь умершего. Метафорически герой “отрывает” клад чужими руками. Также герой повести для детей невольно действует, как герои многочисленных быличек и страшилок, случайно или по доверчивости принимающие губительный колдовской дар и не умеющие с ним обращаться (например, берущие без спроса чужую или на первый взгляд ничейную вещь, пробующие наговоренные или оставленные без благословения еду или питье, позволяющие до себя дотронуться колдуну – в том числе жертвами становятся дети (Шапарова 2001, 288–289), и т.п.). Понятно, что эти истории приучали и к осторожности – особенно во время эпидемий (избежание прикосновений и запрет брать, поднимать чужое – чтобы не заразиться). Исследования и фольклорные записи приводят достаточно распространенные сюжеты, вроде такой былички (правописание и диалектизмы сохранены): “Шел один мужик дорогой и дошел до крестов [в местах, где скрещиваются дороги или раздвояются, ставятся деревянные кресты]… <…> На крестах-то [на перекрестке] и увидел ён палку, да и взял подпираться. Только штё ён до палки-то дотронулся, как увидел трех бисенков. Ёни у мужика-то и спросили: „Чего тебе нужно, Господин?“ Мужик как испугался и бросил палку. А это какой-нибудь колдун не мог совладать с бисями и насадил их на палку и бросил ее на кресты…»” (Власова 2001, 421). Существуют многочисленные примеры детских страшилок о том, как подобравшие подозритель­ный предмет дети становятся его жертвой (их убивают) – например, история о мальчике, подо­бравшем белую перчатку и задушенном (Никитченков, 2011, 183–184). Подобные истории – как и жанр сказки со схожими эпизодами – часто носят дидактический характер, мораль читается между строк.Вспоминаются и истории о кладах, о заклятых или проклятых людях, вынужденных после смерти стеречь богатства, которые не сумели добыть. Например, в быличке о мужике, рывшем в поисках клада, дальше сказано: «…глядь, а Городище на две половины растворилось, и выходит старичок, да и говорит мужичку: „Зачем ты роешь, беду на себя накликаешь, я вот тоже копал, копал, да сюда и попал; беги лучше скорей, а то товарищем мне будешь”» (Власова 2011, 230). Можно вспомнить истории о людях, украденных фейри (в том числе эльфами) в германском и кельтском фольклоре.Гипотетическая связь волшебника-антигероя с Танатосом видна и в других аспектах. Если продолжать компаративный анализ с фольклором, то можно привести примеры известных разным народам мифологических рассказов об украденных у нечистой силы вещах (ведь Толик, пусть и неумышленно, похитил коробок). По сюжету, живой нарочно или случайно берет у мертвеца или